Познакомлюсь с симпатичным глубокомысленным дайком

бТЛБДЙК чБКОЕТ, зЕПТЗЙК чБКОЕТ. еЧБОЗЕМЙЕ ПФ РБМБЮБ

По-моему, наоборот: очень серьезная и весьма симпатичная. .. Надо нам устроить официальное знакомство — тебя с моими предками. .. вот и решила: дайка я сосредоточу внимание на другой девчонке, чтобы эти двое увидели, Бенджамин понимающе кивнул, с глубокомысленным видом повторно. Обычная симпатичная девчонка, ударившая его элетрошокером. Так как я собиралась танцевать глубокомысленное соло, мой А я и эти милые парни продолжили бы свое знакомство. Дайка ее сюда. Я ж познакомиться хотел, могу даже сфотографироваться с тобой! . оказалось, что ребята очень даже симпатичные и харизматичные. Дайка угадаю, он наверно решил, что ты ему будешь только мешать? глубокомысленно заключила Лера. Она как всегда за словом в карман не.

А ну-ка верни мой айфон,- с надрывом в голосе кричал мне вслед блондин, но меня уже было не остановить. Лавируя в толпе подростков, я в панике искала уединенное место.

Все, что я собиралась сделать - да я даже не знаю чего на самом деле собиралась сделать. Судя по крикам сзади, за мной гнались. Да, так оно и оказалась. Эти, два здоровенных парня словно взбешенные супер герои расталкивали толпу.

Все становилось только хуже. Я успела проскочить парковку и забежать в парк перед тем как меня, кажется, окружили. Кажется он даже не запыхался. А вот я наоборот. Прижавшись бедром к скамейке, уперла руки в колени и жадно глотала воздух, в попытке выровнять дыхание.

Кажется я давно не занималась спортом. Сжав в руке телефон, судорожно щелкала по экрану, но он оказался заблокирован. С другой стороны появилась еще пара парней. Нужно заметить, что толпа последовала за нами. Конечно, не каждый день можно увидеть гастроли бесплатного цирка. На их месте я поступила бы точно. Давай избавимся от этого телефона или просто скажи пароль.

Договорить я ему не дала, просто случайно увидела фонтан напротив и бросилась к. В любом случае - терять мне уже нечего. Может им монетку подкинуть. Я немного увлеклась разгадыванием графического пароля и не сразу заметила силуэт перед.

Две мужские руки потянулись ко. Я с грацией хромой козы отпрыгнула в сторону, но балансировать на бортике оказалось не так уж и. Осторожно пятясь подальше от длинных ручонок Елизара, я даже не могла подумать, что может ожидать меня сзади.

Из лёгких словно весь воздух выпустили. Теперь я знаю какого это находится в железных тисках. Здоровенный мужик в черном костюме прижимал меня к груди. Я истерично отбивалась от него, но все, что смогла сделать это пару раз лягнуть Елизара и то после третьего раза он поймал меня за ногу.

Руки с моей талии исчезли, но это не облегчило мою жизнь. Вообще выглядели мы сейчас наверно, весьма странно. Парень тоже стоял на узком бортике и держал меня за лодыжку, поэтому я трепыхалась словно Мне кажется или он в действительности при любом удобном случае пытается подержаться за.

В общем мой нос буквально врезался в его грудь, было больно. Почему все время страдает мое тело? Ладно хоть лодыжку мою отпустил. Пару секунд я не двигалась теснее прижимаясь к нему и сжимая телефон в ладони. Его пальцы крепко обхватили мое предплечье и он немного подтолкнул меня. Теперь бортика касались только кончики пальцев, все остальное мое тело висело над водой и не была я там только благодаря хватке Елизара. Не могу его за это благодарить, это не жест доброй воли.

Я чувствовала себя беспомощной и обиженной судьбой. Почему это происходит со. Свободной рукой я вцепилась в его рубашку: Моя нога немного скользнула назад и Елизару пришло наклониться, чтобы удержать меня, а благодаря этому я слегка восстановила равновесие. Вообще-то я просто ближе прижалась к парню. Стоп кадр номер два. За секунду перед тем как он отпустил мою руку и я начала падать в фонтан я почувствовала боль в ухе. Это моя сережка зацепилась за его пуговицу.

С громким всплеском я ушла под воду и пусть ее там было немного, только по колено, погрузиться успела с головой. Синеглазый упал на меня причем его ладонь оказалась на моем затылке. Нужно было хорошенько приложиться головой чтобы раздробить ему костяшки на его поганых ручонках. Парень, не очень бережно, помог мне сесть. Все это было так забавно, ведь я до сих пор прижималась к нему из-за сережки. Вода кажется была везде. Мало того, что я ее нахлебалась, так у меня еще и уши заложило. Пока я откашливалась в его рубашку он "заботливо" хлопал меня по спине и не обращал внимание на визгливой тон своего друга, который что-то орал о возмездии.

Если бы я только знала чем обернется мне это в последствии. А вот и первая кровь. Моя серьга красовалась на его пуговице, я же схватилась за больную мочку.

Все было не так трагично, видимо моя драгоценность расстегнулась и слегка поцарапала кожу, в остальном ухо было в порядке. Я потянулась за украшением, но тут же получила шлепок по руке. Парень тряхнул головой и с его волос в разные стороны брызнула вода, так обычно собаки делают.

Ответом меня не порадовали, лишь презрительно скривились и убрали мою прелесть в карман. На помощь Елизару уже спешил мужчина в костюме.

Кстати тот самый тип, что помог меня поймать, кажется Джони. Он бережно закатывал брюки, но синеглазый и от него молча отмахнулся. Ну все кажется обиделся. Даже не знаю плохо это или хорошо. А вот блондин наоборот, визжал похлеще истерички: Ты хоть знаешь сколько она стоит? Шутку никто не оценил. Елизар хмыкнул и продолжил хмуро осматривать последствия своего маленького купания.

Я махнула в воздухе крышечкой от телефона. Парень сначала покраснел, затем позеленел, а потом вовсе стал белым. Хамелеон бы ему позавидовал. Я двинулась в сторону Елизара, ползком, тот в свою очередь тоже начал двигаться подальше от.

Ну вот и. Должен же быть у этой истории логический конец. Это твой друг столкнул меня в воду. Мой монолог заслужил два снисходительных взгляда. По-моему, это называется неловкий момент. Ну по крайней мере "он" отсрочил мой печальный конец. Возле бортика фонтана возвышалась длинноногая брюнетка. Ее волосы, идеально уложенные блестели на солнце. Мы втроём уставились на. Не знаю как остальные, лично я смотрела с толикой зависти. Парни повыскакивали из воды, а я так и осталась там плескаться. Он выловил из воды заднюю панель от телефона.

Вообще-то он не просто косился, вдобавок ко всем моим жизненным трудностям он старался еще усложнить мое теперь уже жалкое существование. Выловив из воды свою правую туфлю, поставила ее аккуратно на бортик. Пока "ныряла" за второй, первая почему-то снова оказалась в фонтане. Это уже позже, мне удалось разобраться в происходящем, ну или просто спалить одного "клоуна". Стоило мне отвернуться Франц скидывал мою обувку в воду. Никто конечно этого не замечал, кроме его белобрысого друга, который уже сидел на бортике.

Босые ноги разъезжались на кафельном дне, но я старалась успешно балансировать, пока все таки не плюхнулась. Блондин фыркнул, развернувшись и схватил меня за локоть, вытаскивая из фонтана и усаживая рядом с собой на бортик. Он наклонился, вытаскивая мои туфли и вручая мне. Сейчас мы выглядели как массовка, главное действие развивалось прямо перед нами.

Наманикюренная красавица выносила мозг Францу и я не могла не позлорадствовать. Я отсела от него подальше, потом еще подальше, и еще, пока не оказалась рядом с подругой. Пришло время уходить, пока все не стало еще хуже. Только кажется хуже уже некуда. Я поднялась и пошлепала к Мейсер. Вода стекала с волос и платья образовывая лужу около моих ног. Остановившись возле подруги я потянула ее в сторону выхода из парка. Это был худший день в моей жизни. Нелли понимающе кивнула протягивая мою сумку.

Я замерла, каждая мышца в моем теле напряглась. Из горла вырвался вздох разочарования, когда рука парня сжала мое плечо. Он резко дернул меня, разворачивая: Я молча уставилась на их "дружную компанию". Чувство апатии накрыло с головой. Во всем теле чувствовалась такая усталость. Кажется меня покинули все силы.

Даже спорить больше не хотелось. Поэтому я просто продолжала смотреть на. Я выглядела жалко, хотя Синеглазый тоже стоял весь мокрый, он был бесподобен в отличии от. Влажная рубашка обтянула его фигуру, облегая каждый кубик его пресса. Я хотела отстраниться, но он не позволил. Здесь в тени деревьев, где солнце практически отсутствовала, мои зубы начали стучать от холода, я плотно сжала челюсть.

Каково черта вы вообще делаете? Я опустила взгляд и уставилась на ее грудь. Теперь я точно знаю куда уходит добрая половина силикона в нашей стране. В весьма откровенный вырез этой девицы. У нее словно три головы, при чем нижние две даже чуточку больше основной. Возможно я слегка утрирую. Брюнетка повернулась в мою сторону: Я даже не расстроилась когда рука Франца исчезла с моего плеча, вообще-то, то как он меня держал трудно назвать объятиями. Она закинула руки ему на шею и присосалась к нему как пиявка.

Думаю, так она метила территорию. Девушка качнув бедрами остановилась напротив. Я почти видела молнии в ее взгляде.

Она уперла руки в бока. Не то чтобы я испугалась, просто решила, что на сегодня хватит подвигов. Как будто я решила, что мы можем стать лучшими подругами.

Мой левый глаз пару раз дернулся и мне с трудом удалось сдержаться и не скопировать ее позу. А еще на языке крутилось парочка язвительных замечаний, поэтому пришлось его прикусить, в прямом смысле этого слова.

Выпрямившись, прижала руки к бедрам и уставилась себе под ноги. Пусть этот день, поскорее, закончится. Абсурдность всего произошедшего просто зашкаливала. Пока она сыпала оскорбления в мой адрес, я считала студентов, дабы отвлечься и не устроить еще что-нибудь.

Кстати, теперь я знала, что в парке расположено десять скамеек, четырнадцать клумб и одна палатка с мороженном. Меня отвлекло жужжание возле уха, я повернулась и увидела муху, пытающуюся приземлится на спину Франца. Интересно, какова вероятность, что эта муха родственница той, что поселилась в моей спальни. Я сделала шаг в ее сторону и подняла.

Возможно я собиралась вырвать у нее пару клочков волос, но побелевшая Мейсер мотающая головой за ее спиной меня отвлекла. Да черт возьми я хорошая, была, с утра. А теперь я злая, грязная и голодная. Рассудок в лице подруги кричал о том, что пора развернуться и просто уйти. Моя сестра так бы и сделала, хотя о чем это я, она просто бы не попала в такую ситуацию. Медленно сосчитав до десяти, сделала самое невинное выражение лица на которое вообще была способно и очень тихо произнесла: Франц и Белобрысый удивленно уставились на.

Грудастая же слегка наклонилась, глядя на меня сверху. Как будто я могла бы почувствовать себя еще никчемней. Мы все уставились на кучку девиц, быстрым шагом направляющимся к. Ох ну конечно и Франц. Вот он источник всех проблем. Надо бы проверить ее на бешенство. Не хватает еще подхватить какую-нибудь заразу.

Блондинка переключила свое внимание на Сизову и начала ей что-то выговаривать. Мне редко удавалось держать язык за зубами, а уж присутствие этого типа совсем этому не способствовало. Кстати, что за перемены в настроении? Я собралась отодвинуться от него, снова, но чертов псих схватил меня за шиворот и притянул. Его подружка смотрела на меня так, будто собиралась придушить.

Франца же это мало волновало, он просто развлекался, полагаю это была свойственная для него манера. Кажется я нажила себе врага. Просто так эта дьяволица в юбке меня не оставит. Мои брови удивленно взлетели вверх. Да они тут все больные. Делят меня словно игрушку на детской площадке. Парень стянул с себя рубашку и пытался ее отжать. Большинство девичьих взглядов было направленно на.

У него был отличный пресс, так же как и у Франца. А еще его плечо украшало тату. Он определенно нравился мне больше, чем его надоедливый друг, да и характер у него отходчивый, кажется он уже почти на меня не злился, или злился гораздо меньше, хотя у него был реальный повод.

По поводу тебя, Елизар,- она ткнула в него пальцем. Я наконец-то почувствовала себя свободной, хотя бы с одной стороны. Франц поднял руки в сдающемся жесте: Я недоверчиво уставилась на.

С чего бы незнакомке быть такой доброй. Не то чтобы я питала слабость к придуркам, но и к добреньким девица с кукольным лицом я слабости не питала. Наверное из-за Карины, точнее из-за того, что мне сулил ее взгляд, я решила довериться блондинки. Это миловидное существо мне кого-то напоминало своей бескорыстностью и желанием сделать мир. Я нерешительно сделала первый шаг, когда от толпы отделилось еще несколько девушек.

Этакая грудастая гвардия с миссией спасения моей задницы. Я вроде как должна быть благодарна им, но какие-то они уж больно милые. Даже Сизова мне больше по душе, по ней сразу видно, что стерва. А от этих и не знаешь, что ждать. Мейсер пошла за нами. Мы вернулись на территорию университета, и миновав главный вход, завернули за угол, Блондинка потянула железную дверь: Я вообще не собиралась запоминать их имена или лица, уж больно их много для одного утра.

Мы зашли в туалет, и я старалась не смотреть на свое отражение. Включив воду, принялась смывать макияж. Девчонки молча смотрели в мою сторону. В туалет зашло еще несколько девушек, тех самых, что шли за нами, они видимо подруги блондинки.

Я то уж думала, что эта маленькая комната не может вместить в себя еще больше "длинноногих моделей". Мы с Мейсер посмотрели друг на друга.

Я только пару раз кивнула, на это мудрое высказывание. На пары я сегодня уже не собиралась, осмотрев в зеркало свое чистое лицо и собрав влажные волосы в хвост, крепко зажмурилась.

Вообще-то Эдик милый и забавный, естественно в те моменты когда не ведет себя как осел.

Book: Серебряные пули с урановым сердечником

В помещении нас осталось только трое, остальные поспешили на лекции. Мейсер же решила, что сегодня пропустит занятия. Ох уж эта ее солидарность. Я могу позвонить Амине и она принесет свой костюм для фехтования. Секретарь епископа удобнее уселся за столом и не спеша продолжил прерванный ужин.

В конце концов, сейчас еще неподходящий момент… Однако время от времени он незаметно посматривал на мальчика. Слиту даже удалось придать своим словам некоторую благожелательность. Довольно добродушно он задал несколько простых вопросов.

От смущения он совсем растерялся и пробормотал что-то нечленораздельное, выдававшее его явное невежество. Брови монсеньора Слита поползли вверх. Наверное, отец Чисхолм угадал его мысль. Монсеньор Слит ничего не. Вскоре Эндрью, робко взглянув на обоих священников и преодолевая немоту, попросил позволения выйти из-за стола.

Когда он вставал, чтобы прочесть после еды молитву, то неловко задел локтем ложку и уронил. Неуклюже волоча ноги в грубых башмаках, мальчик направился к двери. Закончив ужин, Слит легко поднялся и без всякой видимой цели, опять занял свое место на тощем коврике у камина. Широко расставив ноги и заложив руки за спину, он разглядывал, впрочем незаметно, своего престарелого собрата Отец Чисхолм все еще сидел за столом с видом терпеливого ожидания.

Какая у него желтая высохшая кожа! Он, казалось, тянул его голову вниз и вбок, а шея была постоянно искривлена усилием как- то восполнить хромоту — он припадал на одну ногу.

Из-за этого наклона головы в тех редких случаях, когда отец Чисхолм поднимал глаза, обычно опущенные, его взгляд был как-то неприятно проницателен, и это приводило других в замешательство.

Он решил, что теперь настала пора заговорить и, придав своему голосу нотку сердечности, спросил: Со стороны Его Милости было очень любезно послать вас сюда, в ваш родной приход, после вашего возвращения. Слит учтиво склонил голову. Я знаю, что Его Милость разделяет с вами честь быть здешним уроженцем. Постойте-ка… Сколько же вам лет, отец Чисхолм? Почти семьдесят, не правда ли? Отец Чисхолм кивнул и со стариковской гордостью мягко добавил: Такая фамильярность заставила Слита нахмуриться, но он тут же снисходительно с оттенком сочувствия улыбнулся.

Но жизнь обошлась с вами несколько. Короче говоря, — он выпрямился, твердый, но отнюдь не жестокий, — епископ и я, мы оба считаем, что вы должны быть вознаграждены за долгие годы вашей преданной службы; словом, что вам пора уйти на покой. С минуту длилась полная тишина. Но есть некоторые факты, на которые нельзя смотреть сквозь пальцы, — Слит благоразумно смотрел в потолок.

Не мне перечислять ваши… ваши эксцентричности, — Слит уже не скрывал своего раздражения. Вы уже полгода не шлете отчетов о церковных сборах, — Слит повысил голос и заговорил быстрее. Слиту казалось, будто он смотрит сквозь. У меня никогда их не было, понимаете… Но, в конце концов… Вы думаете, что деньги так страшно важны?

К своей досаде, монсеньор Слит почувствовал, что краснеет. Я знал одного, который не попал. К вам пришла одна из ваших лучших прихожанок, миссис Гленденнинг. Не виновата же она в том, что так толста.

Она пришла к вам, чтобы получить духовное руководство, а вы посмотрели на нее и сказали: Монсеньор Слит решительно закрыл свою книжку с золотым обрезом. Слит покраснел еще сильнее. Он совсем не собирался вступать в богословскую дискуссию с этим выжившим из ума стариком. Это лучший приют для сирот во всем приходе. Отец Чисхолм опять поднял глаза, приводившие монсеньора в замешательство.

Я уже сказал… даже, если принять во внимание все обстоятельства… и в этом случае положение является крайне ненормальным и ему надо положить конец. Кроме того, — он развел руками, — если вы уедете отсюда, то его все равно придется поместить куда-нибудь. А меня тоже отдадут на попечение монахинь?

Вы можете поехать в приют для престарелых священников в Клинтоне. Это идеальное пристанище для отдыха. Старик даже рассмеялся сухим отрывистым смехом. А пока я жив, я не желаю очутиться в обществе целой массы престарелых священников. Может быть, вам это покажется странным, но я никогда не мог выносить духовенство в больших дозах. Слит улыбнулся обиженной кривой улыбкой. Простите меня, но ваша репутация еще до вашего отъезда в Китай… вся Ваша жизнь… была своеобразной, чтобы не сказать большее.

Отец Чисхолм тихо сказал: Он был огорчен своей неучтивостью. Он зашел слишком. Будучи холодным по природе, Слит, однако, старался быть всегда справедливым, даже деликатным. У него было достаточно такта, чтобы почувствовать себя неловко.

Ничего еще и не решено. Поэтому-то я и приехал. Посмотрим, что покажут ближайшие дни, — он шагнул к двери. Не беспокойтесь, пожалуйста, я знаю дорогу, — Слит принужденно улыбнулся и вышел. Отец Чисхолм остался сидеть у стола, не двигаясь, прикрыв глаза рукой и погрузившись в свои мысли. Он чувствовал себя раздавленным угрозой, так внезапно нависшей над его тихим пристанищем, которое столь трудно досталось. При всей своей безропотности давно, впрочем, подвергавшейся тяжким испытаниям старый священник отказывался принять этот удар.

  • Ключи Царства
  • Наяву как во сне
  • Book: Серебряные пули с урановым сердечником

Он вдруг ощутил себя опустошенным и совершенно обессиленным, не нужным ни Богу, ни людям. Жгучее отчаяние охватило. Такая мелочь, но как много это для него значит! Зачем Ты меня оставил?! На чердаке, над комнатой для гостей, Эндрью уже спал в своей кроватке.

Он лежал на боку, согнув на подушке худенькую руку, словно пытался защититься от кого-то. Внимательно всматриваясь в мальчика, старик вынул из кармана грушу и положил ее на одежду Эндрью, сложенную на плетеном стуле возле кровати.

Дегтерев Максим Карлики

Больше он, очевидно, ничего не мог сделать. Легкий ветерок шевелил муслиновые занавески. Он подошел к окну и раздвинул. В морозном небе мерцали звезды. При свете этих звезд он увидел всю свою жизнь, со всеми ее ошибками и неудачами, со всеми неосуществившимися стремлениями и бесплодными усилиями, лишенную стройности, красоты и величия.

Ведь, кажется, совсем недавно он сам был мальчуганом, бегал и смеялся здесь, в Твидсайде. Его мысли унеслись в прошлое. Если сравнить его жизнь с рисунком, то первый, все определяющий штрих был, несомненно, нанесен в ту апрельскую субботу, шестьдесят лет назад… А он в своем безмятежном счастье, не понял этого… II. Призвание В то весеннее утро, за ранним завтраком в темной уютной кухне, он был счастлив.

Огонь грел его ноги в одних чулках, запах щепок, которыми разжигали очаг, и горячих овсяных лепешек возбуждал аппетит. Пусть идет дождь, все равно сегодня суббота и прилив как раз такой, при каком хорошо ловится семга.

Мать проворно взбила деревянной мешалкой гороховую похлебку и поставила на выскобленный стол миску с голубым ободком. Он достал свою роговую ложку и сначала погрузил ее в миску, а потом в стоявшую перед ним чашку с пахтаньем. Он перекатывал языком гладкую золотистую похлебку, сваренную на славу, без всяких комочков неразмешанной муки. Отец, в поношенной голубой фуфайке и штопаных рыбачьих чулках, сидел напротив. Наклонив к столу свое крупное тело, он молча ел; его большие красные руки двигались медленно и спокойно.

Мать вытрясла со сковороды последнюю порцию овсяных лепешек, разложила их вокруг миски с похлебкой и присела к столу выпить чаю. Желтое масло таяло на разломанной лепешке, которую она взяла. В маленькой кухне царили тишина и дух товарищества. Отсветы пламени прыгали по блестящей каминной решетке и беленому белой трубочной глиной камину. Ему было девять лет, и он шел с отцом к рыбакам в их барак. Там его знали — он был мальчуганом Алекса Чисхолма. Люди в шерстяных фуфайках и кожаных сапогах до бедер принимали его в свою среду спокойным кивком головы или, что было еще лучите, просто дружелюбным молчанием.

Он весь светился от тайной гордости, когда выходил с ними в море. Кто-то из рыбаков, пригибаясь на ветру, суетливо делал последние приготовления к ловле, другие сидели на корточках, укрыв плечи пожелтевшей парусиной, некоторые пытались высосать хоть немного тепла из своих коротких почерневших глиняных трубок.

Они с отцом остановились поодаль. Молча стоя рядом под пронизывающим ветром, они следили за далеким кругом поплавков, танцующих там, где река сливалась с морем. У мальчика часто кружилась голова от ослепительного солнечного блеска на водной ряби. Но он не хотел, не мог моргнуть и отвести взгляд хоть на мгновение: Высокая фигура отца застыла в таком же напряжении — голова слегка втянута в плечи, острый профиль четко обрисовывается под старой кепкой, на выдающихся скулах выступил румянец.

Иногда на воспаленные глаза мальчика навертывались слезы счастья; его давало ощущение тайного товарищества с отцом, соединяясь в его сознании каким-то неуловимым образом с запахом водорослей, выброшенных морем, с отдаленным боем городских часов, с карканьем дерхэмских ворон.

Вдруг отец издавал крик. Как Фрэнсис ни старался, он никогда не мог уловить этот первый момент погружения поплавка — не того покачивания, которое производит прилив и которое порой заставляло его, как дурака, бросаться вперед, а того медленного ухода поплавка вниз, указывающего наметанному глазу, что пришла рыба.

Короткий резкий вскрик отца мгновенно заглушался топотом ног — команда бросалась к лебедке, чтобы вытащить сеть. Привычка никогда не притупляла остроты этого мига: И вот, стекая ручьями, таща за собой водоросли, появляются сети; скрипит наматывающийся на деревянный барабан трос. Последнее усилие — и в кошеле вздымающегося невода вспыхивает расплавленным блеском, полным силы и прелести, семга!

Однажды — то была незабываемая суббота — они поймали сразу сорок рыбин. Большие сверкающие существа, изгибаясь дугой, бились, стараясь прорваться сквозь сеть и уйти в реку.

Фрэнсис бросился вперед вместе с другими, отчаянно хватая драгоценную ускользающую рыбу. Рыбаки подняли мальчика, всего в блестках чешуи и вымокшего до костей, — он сжимал в своих объятьях великолепное чудовище. Вечером, когда они с отцом шли домой, держась за руки, и звук их шагов гулко раздавался в дымке сумерек, не сговариваясь, оба остановились у лавки Берли на Хай-стрит, чтобы купить на пенни его любимых мятных лепешечек.

Их товарищество приносило ему и другие радости. По воскресеньям после мессы они брали удочки и тайком, чтобы не вызвать неодобрение благочестивых прихожан, пробирались окраинными улицами погруженного в воскресное оцепенение города, в зеленую долину Уайтэддера.

В жестянке Фрэнсиса копошились в опилках жирные личинки мух, собранные накануне вечером на дворе у Мили. День пьянил его шумом реки, запахом таволги… Отец показывал ему места, где могли быть водовороты… форель, вся в темно-красных пятнышках, извивалась по побелевшей гальке… отец склонялся над костром… потом они ели чудесную хрустящую жареную рыбу… А иногда они отправлялись за черникой, земляникой или дикой желтой малиной, из которой выходил такой вкусный джем.

Если с ними шла и мать, то получался настоящий праздник. Отец знал все лучшие места и заводил их далеко в лес, к нетронутым ягодным зарослям. Когда выпадал снег и зима сковывала землю, они крались между заиндевелыми деревьями дерхэмского парка. Дыханье клубилось перед ними морозным паром, по коже бегали мурашки — а вдруг сейчас раздастся свисток сторожа!? Он слышал стук своего сердца, когда они опорожняли силки почти под самыми окнами барского дома. И вот они уже торопятся домой!

С сумками полными дичи! Он улыбался, и у него уже текли слюнки при мысли о паштете из кролика… Его мать была великолепной кухаркой. Своей бережливостью, умением хозяйничать и ловкостью в домашней работе она заслужила одобрение скупой на похвалы шотландской общины. Фрэнсис заметил, что отец чем-то озабочен, может быть, он думал о поднявшейся от дождей реке и о том, что семга ловится неважно, и его застало врасплох напоминание о ежегодном концерте в муниципалитете, на который им предстояло идти вечером.

Мать слегка покраснела; Фрэнсиса изумил ее совершенно необычный вид. Да и ты, в конце концов, принадлежишь к муниципалитету. Ты просто… ты просто обязан присутствовать там со своей семьей и друзьями. Теперь отец расплылся в улыбке, вокруг его глаз собралось множество добрых морщинок… Чтобы заслужить такую улыбку отца Фрэнсис готов был бы умереть.

Отец никогда не любил эти торжества, как не любил пить чай из чашек, носить жесткие воротнички и надевать скрипучие ботинки по воскресеньям. Но он любил эту женщину, которая хотела, чтобы он пошел. Понимаешь, — в голосе матери, которому она изо всех сил старалась придать оттенок небрежности, прозвучала нотка облегчения, — я пригласила Полли и Нору из Тайнкасла; к сожалению, Нэд, кажется, не сможет отлучиться… — Она помолчала.

Отец выпрямился и бросил на нее быстрый взгляд, он, казалось, видел ее насквозь, проникая в самую глубину ее незамысловатой хитрости. Сначала, в своей радости, Фрэнсис ничего не заметил. Полли, сестра Нэда, и Нора, его десятилетняя племянница-сиротка, не были по существу их близкими родственниками.

Однако их посещения всегда приносили в дом радость. Вдруг он услышал спокойный голос отца: Наступило напряженное, полное скрытого значения молчание. Фрэнсис увидел, как побелела мать.

Отец ничего не ответил, продолжая спокойно смотреть на нее, — была задета его гордость, его мужское самолюбие. Ее волнение все возрастало. Она отбросила всякое притворство и, не скрывая больше своего страха, наклонилась над столом и положила дрожащую руку ему на рукав. Ты же знаешь, что случилось в прошлый.

Там опять очень скверно, ужасно скверно, я слыхала разговоры об. Отец успокаивающе положил свою большую ладонь на руку матери. Побежденная, с напряженно застывшим лицом, она смотрела, как он натягивает свои высокие сапоги. Фрэнсис, унылый и подавленный, был охвачен ужасным предчувствием того, что должно произойти. И действительно, выпрямившись, отец повернулся к нему и мягко сказал, с необычной для него ноткой раскаяния: Ты поможешь матери по хозяйству, ей ведь еще много надо сделать до прихода гостей.

Ослепленный слезами разочарования, Фрэнсис не протестовал. Он почувствовал, что мать крепко, словно удерживая, обняла его за плечи. Отец постоял минутку около двери, со сдержанной, но глубокой любовью глядя на них, потом молча вышел. Хотя к полудню дождь перестал, время, казалось, еле-еле уныло ползло. Мальчик прекрасно все понимал и мучился этим пониманием, но притворялся, что не видит хмурой озабоченности матери. Здесь, в этом тихом городке, их все знали, их не трогали и даже уважали.

Но в Эттле, торговом городе в четырех милях отсюда, где находилось правление рыбных промыслов, куда отец должен был ежемесячно сдавать отчет об улове, к ним относились. Сто лет назад вересковые пустоши около Эттла обагрились кровью ковенанторов [2] ; теперь маятник неумолимо вернулся.

Снова возникло жестокое преследование из-за веры, во главе которого встал новый мэр. Открывались сектантские молельни, на главной площади собирались массовые сборища, народ был возбужден до неистовства. Когда ярость толпы вырвалась на свободу, немногочисленные католики города были изгнаны из своих домов, всех же остальных, живших в округе, торжественно предупредили, чтобы они не вздумали показываться на улицах Эттла. Спокойное пренебрежение отца к этой угрозе возбудило особую ненависть сектантов.

В драке, разыгравшейся в прошлом месяце, сильный рыбак сумел хорошо постоять за. А теперь, несмотря на новые угрозы и старания матери удержать его, он снова пошел туда… Фрэнсис вздрогнул от своих мыслей, и его маленькие кулачки сжались.

Почему люди не могут оставить друг друга в покое? Его отец и мать были разной веры, но это не мешало им жить вместе, в полном мире и согласии, уважая друг друга. Его отец — хороший человек, самый лучший во всем мире… почему же они хотят причинить ему зло? В четыре часа они возвращались со станции. Весело подзадориваемый Норой, он угрюмо перепрыгивал через лужи.

Мать шла сзади со степенной тетей Полли, которая нарядилась по случаю субботнего чаепития и концерта. Приближение несчастья витало в воздухе и давило. Ни резвость Норы, ни ее красивое новое коричневое платье с тесьмой, ни ее откровенная радость оттого, что она видит его, почти не могли отвлечь мальчика. Крепясь изо всех сил, он подошел к дому. Это был низкий чистенький коттедж из серого камня, выходивший на Кэннелгейт; сзади зеленела аккуратная лужайка, там летом отец выращивал астры и бегонии.

Сверкающий медный дверной молоток и без единого пятнышка порог выдавали страсть матери к порядку. За окнами с непорочно чистыми занавесками в трех горшках пламенела герань. Нора раскраснелась, запыхалась, ее голубые глаза сверкали, на нее нашел приступ какого-то задорного, злого веселья.

Когда дети, обойдя вокруг дома, вошли в сад, где они должны были до чая играть с Ансельмом Мили это устроила матьдевочка так низко наклонилась к Фрэнсису, что волосы упали на ее худенькое личико, и начала что-то шептать ему на ухо. Как ни странно, на этот раз изобретательность Норы подстегнули многочисленные лужи и сочная, влажная после дождя земля. Сначала мальчик не хотел ничего слушать. Это было удивительно, потому что присутствие Норы всегда вызывало в нем, несмотря на робость, ответный порыв.

Сейчас он стоял, маленький и сдержанный, и с сомнением смотрел на. Давай это сделаем, ну, давай же! Медленная улыбка чуть тронула его сжатые губы. Полунехотя он принес из сарайчика в конце сада лопату, лейку и старую газету.

По распоряжению Норы он выкопал двухфутовую яму между лавровыми кустами, полил ее, и прикрыл газетой. Девочка искусно засыпала газету сухой землёй. Едва они успели поставить лопату на место, как пришел Ансельм Мили.

Он был одет в красивую белую матроску. Нора бросила Фрэнсису злорадный взгляд. А мы ждали. Во что будем играть? Ансельм Мили снисходительно обдумал вопрос. Для своих одиннадцати лет это был большой, хорошо упитанный мальчик с бело- розовыми щеками, белокурый и кудрявый, с сентиментальным взглядом.

Ансельм, как и Фрэнсис, прислуживал в церкви св. Его часто видели там на коленях, с глазами полными слез. Посещающие церковь монахини гладили его по головке. Все считали его — и не без основания — святым мальчиком.

Нора захлопала в ладоши. Но вообрази, что на мне белая риза и я несу дароносицу, усыпанную драгоценными камнями. Ты будешь белой картезианской [3] монахиней, а ты, Фрэнсис, будешь моим прислужником. Внезапная растерянность охватила мальчика.

Calling All Cars: Highlights of 1934 / San Quentin Prison Break / Dr. Nitro

Он был еще в таком возрасте, когда не умеют анализировать свои ощущения. Фрэнсис знал только, что, несмотря на горячие уверения Ансельма, будто он его лучший друг, почему-то его благочестивые излияния возбуждали в нем какой-то странный, болезненный стыд. Собственное отношение Френсиса к Богу было крайне сдержанным.

Он оберегал свое чувство, сам не зная почему и не умея объяснить его, подобно тому, как тело оберегает нежный нерв, укрытый в его глубине.

Когда Ансельм на уроке катехизиса пылко заявил: На следующее утро Ансельм, частенько посещавший больных, принес в школу жареного цыпленка и горделиво объявил, что объектом его милосердия будет матушка Пэкстон, старая торговка рыбой, хотя эта особа высохла от ханжества и цирроза печени, в субботние вечера она устраивала такие уличные скандалы, что Кэннелгейт превращался в бедлам.

Во время урока Фрэнсис, как бешеный, помчался в раздевалку, развернул сверток и вместо вкусной курицы которую он съел вместе с товарищами положил туда тухлую голову трески. Позже слезы Ансельма и проклятия Мэг Пэкстон доставили ему глубокое тайное удовлетворение. Сейчас, однако, он колебался.

Словно давая товарищу возможность спастись, Фрэнсис тихо спросил: Когда она приблизилась к лавровым кустам, Ансельм поднял сжатые руки к небу. В следующее мгновение он наступил на газету и во весь рост растянулся в грязи. Секунд десять никто не пошевелился. Ансельм, громко рыдая, повторял: Девчонка, смеясь, дико скакала вокруг и насмехалась над ним: Почему ты не стукнешь Фрэнсиса? Нора исступленно вцепилась во Фрэнсиса — она задыхалась и изнемогала от смеха, слезы текли у нее по лицу, но тот не смеялся.

В угрюмом молчании он уставился в землю. Как он мог заниматься такими глупостями, в то время как его отец ходит сейчас по враждебным улицам Эттла?!

Фрэнсис все еще молчал, когда они пошли пить чай. В маленькой уютной комнате стол был уже накрыт для совершения торжественного ритуала шотландского гостеприимства — он сверкал лучшим фарфором и всеми никелированными предметами, какие только были в их скромном хозяйстве.

Мать сидела с тетей Полли; ее открытое серьезное лицо слегка раскраснелось от огня, иногда она посматривала на часы, — и в эти мгновения её коренастое тело застывало в напряжении. Сейчас, после тревожного дня, заполненного попеременно то сомнениями, то надеждами, Элизабет твердила себе, что ее страхи глупы; она вся превратилась в слух — не раздадутся ли шаги мужа… она испытывала непреодолимое, страстное желание увидеть.

Мать была дочерью Дэниела Гленни, мелкого неудачливого булочника, по призванию же уличного проповедника. Он возглавлял созданное им своеобразное христианское братство в Дэрроу — неимоверно скучном городке, где жили в основном корабелы. Он находился примерно в двадцати милях от Тайнкасла.

Когда Элизабет было восемнадцать лет, во время недельного отпуска от службы за прилавком родительской булочной, в которой она торговала кренделями и пирожными, она без памяти влюбилась в молодого рыбака из Твидсайда, Александра Чисхолма, и вскоре вышла за него замуж. Полнейшее отсутствие сходства между молодыми людьми как будто заранее обрекало их союз на крушение. В действительности же их брак оказался на редкость счастливым. Чисхолм не был фанатиком: Она, со своей стороны, была сыта религией по горло и, воспитанная своим странноватым отцом на принципах всеобщей терпимости, не придиралась к мужу.

Даже когда первые восторги поостыли, она испытывала лучезарное счастье. По словам матери, муж был ей настоящей поддержкой — аккуратный, всегда охотно исполняющий все просьбы, он все умел: Его астры были лучшими в Твидсайде, его куры-бентамки всегда получали призы на выставках, голубятня, которую он недавно сделал Фрэнсису, была чудом мастерства.

Зимними вечерами, когда она сидела с вязаньем у очага, а сын уютно спал в своей кроватке, когда ветер свистел вокруг маленького домика, делая его еще уютнее, а чайник шумел на крюке, когда ее долговязый, худой Алекс мягко ступал по кухне в одних чулках, молчаливый и сосредоточенный, занятый какой- нибудь работой, она иногда поворачивалась к нему со странной нежной улыбкой: Мать нервно посмотрела на часы: Сгустившиеся тучи как бы торопили наступление темноты, и крупные капли дождя опять застучали в оконные стекла.

Почти в тот же миг вошли Нора и Фрэнсис. Элизабет старательно избегала тревожных глаз сына. Ну, вот и ладно. Нора, ты помыла руки? Ты, наверное, предвкушаешь сегодняшний концерт, Фрэнсис?

Я и сама люблю послушать музыку.